Кардиология -3.

Первые две части - в предыдущих моих постах.
Еду лёжа. В незакрашенную часть окошечка виден то кусок леса, то кусок какой-нибудь машины. Наконец приехали. Это уже больничный городок Екатеринбурга. И сразу с порога мне кричит охранник:
-Мужчина, бахилы надевайте.

Медицинский вертолёт "Ансат" везёт больного в больничный городок Екатеринбурга.




И уже в бахилах я сижу и жду. Больных привозят постоянно. У кого-то меряют давление, у кого-то берут кровь на анализ. Двое пожилых людей на каталках.
-Сколько лет вы курили?
-Лет сорок.
-У вас ХОБЛ, вам делали разрез лёгких?
Я не знаю, что такое ХОБЛ, но явно ничего хорошего. Я сижу, слушаю всё это и думаю, когда же очередь дойдёт до меня. Сижу чуть больше часа. Под конец мне сообщают ту же бодрую историю о предстоящем стентировании и ведут в палату. Здесь я и буду лежать дальше. Палата шестиместная, одно место свободно. Я вытягиваюсь на кровати и начинаю заниматься привычным уже делом – ожиданием.

Слушаю разные истории из жизни тех людей, которых судьба свела со мной. Все они – инфарктники. Каждому был поставлен стент, а кому-то и не один.
-У нас на корабле были учения с холулаевцами.
-А кто такие холулаевцы?
-Спецназ морской пехоты.
Вся команда корабля, надев бронежилеты и вооружившись, охраняла свой корабль от коварных условных диверсантов. Но хитрые холулаевцы оказались шустрее. Они забрались на борт и изрисовали все стенки корабельных надстроек неприличными рисунками в знак того, что корабль захвачен. И никто из команды их так и не заметил.

-А наш директор унитаз купил итальянский. И попросил меня его установить.
Вроде ну, купил и купил, в чём проблема? А проблема была в том, что на итальянских сантехнических изделиях резьба метрическая. А на наших всё ещё «три восьмых дюйма». Вот и пришлось потом токарю вытачивать переходник с одной резьбы на другую.

Потом меня бреют. Бреют руки, бреют в паху. Врачи не знают, через какую именно артерию они будут загонять свой зонд, поэтому на всякий случай бреют и там, и там. Бреют без мыла, старинным станком с лезвием. Поцарапали лишь слегка. И рано утром следующего дня везут на каталке в операционную. Я лежу и смотрю в потолок. Одна дверь, вторая, третья. Верхние перекладины дверей нависают, как мне кажется, прямо над моим лицом, и я опасаюсь, что ударюсь о них головой, хотя и понимаю, что места надо мной ещё много. Под конец привозят куда-то, где мне будут делать коронарографию.

-Вы новокаин хорошо переносите? У вас нет на него аллергии?
-Вроде нет.
Ещё один укол в вену. Я лежу и по-прежнему смотрю в потолок. Не хочу смотреть на то, что там со мной будут делать. Я боюсь. Хоть все и говорят, что операция будет безболезненная. Но всё же, когда знаешь, что какую-то штучку будут проталкивать тебе почти в самое сердце – это радости и спокойствия не добавляет. Все бритые места мне обильно смазывают оранжевой жидкостью. Потом мне сказали, что это йод у них сейчас такой. Этот йод не смывался потом довольно долго, и я ходил весь оранжевый.

-Уколю – говорит молодой доктор.
И я понимаю, что сейчас будут прокалывать мне артерию, чтоб ввести туда эту самую трубку. Я замер и только одними губами шепчу Иисусову молитву. Укол. Чуть больнее, чем укол для капельницы. Значить проталкивать будут через руку, а не через пах. Я прислушиваюсь к ощущениям. Где она, эта штука? Как она идёт по извилистым, ветвящимся сосудам? Почувствую ли я, что она дошла до сердца? Неприятное ощущение какого-то сдавливания или распирания, оно отдаётся в ладонь. Краем глаза замечаю, что доктор делает руками движения, как будто проталкивает в трубу трос для прочистки канализации.

-Не дышите так глубоко – говорит доктор.
Я стараюсь молиться мысленно, чтоб губы не шевелились, ведь глубокое дыхание, наверное, именно от этого. А вокруг меня ездит и ездит какой-то аппарат, который видит мои сосуды. Он похож на серо-голубой экран небольшого телевизора, только не блестящий. Вдруг голос:
-Мы закончили.
И проколотую артерию начинают туго забинтовывать. Два тампона и бинт. А из-под меня уже выдёргивают одноразовые пелёнки, запачканные кровью.

-Сколько у нас ещё операций – спрашивает у доктора медсестра.
-Не сегодня ещё шесть.
А в приёмной уже дожидается следующий пациент, крошечный младенец на руках у матери. Он беспокоится, плачет от непривычной обстановки, звуков и запахов, а мать пытается как-то его успокоить. Неужели и таким маленьким детям нужно делать эту процедуру, неужели и у них бывает стенокардия? А мне говорят, чтоб я не напрягал правую руку и один-два дня даже ел левой. Пока не заживёт прокол. Кололи почему-то в правую руку, хотя сердце у человека слева.

В палате у меня два важных дела. Надеть трусы и позвонить домой Але. То и другое делать левой рукой довольно трудно. А за окном изредка воют сирены скорых. Наверняка опять кого-то к нам. Слышится шум вертолёта. Вертолёт садится за небольшим сосновым лесом, который растёт у стен нашего корпуса. Кого уж он привёз в больничный городок? Почему-то мы думаем, что тяжело травмированного мотоциклиста. Они ж с такой скоростью ездят. А может просто какого-нибудь больного, для которого промедление смерти подобно. Шум винтов стихает и через стволы деревьев нам чуть видно, как к вертолёту подъезжает жёлтая реанимационная машина.

Ночью я неловко повернулся во сне, тампоны чуть сместились, и вся довольно толстая повязка пропиталась кровью. Мой сосед по палате Артём посоветовал попросить медсестру, чтоб перебинтовала. Вместо сестры пришёл тот же врач, что делал мне операцию, принёс ещё один тампон и забинтовал руку ещё туже.

На улице жарко. В нашей палате открыта дверь и все окна. Жарко. Ночью спасает вентилятор, который принесли моему ещё одному соседу и земляку Володе. Он тоже из Новоуральска. Нас в палате пятеро, одно место свободно. И все пять – семейные люди, у которых есть стабильная работа, дети, а у кого и внуки. Неужели сердечные болезни больше поражают людей, внешне благополучных? Мы стоим, облокотившись на подоконник и смотрим, как живёт огромное, многоэтажное здание больницы. В окнах напротив мелькают такие же, как и мы, разморённые жарой пациенты, деловито ходят медсёстры. А по крыше, которая расположена этажом ниже нас, ходят голуби. Им со всех верхних этажей бросают кусочки хлеба, оставшегося от обеда. Так и живём – смотрим на людей и на голубей, а по вечерам – на девушку охранницу с собакой. Они ходят под нашими окнами. Собака огромная и лохматая как три Белки. Неужто необходимо охранять больницу с помощью такого вот зверя?

Здесь, в Екатеринбурге, посещения пациентов тоже запрещены, здесь тоже карантин. И если у нас ещё на улицу выпускали, то здесь не выпускают. Больные спускаются на второй этаж, открывают окошечко и переговариваются со своими близкими, которые стоят на земле. Такое вот «карантинное» свидание. Помню, я долго объяснял сыну, где находится это самое окошечко, в котором можно увидеть меня.

На следующий день приходит доктор.
-Ну как? – спрашиваю я.
-У вас поражения коронарных сосудов настолько значительны, что ставить стент нецелесообразно. Нужно делать шунтирование.
Как мне говорили соседи, я после этих слов переменился в лице. Шунтирование – это операция на открытом сердце. Нужно резать мышцы, пилить рёбра. И заменять поражённые, непроходимые сосуды новыми. А новые берут из ноги. То есть порежут мне не только грудь, но и ногу.

-Вам нужно «переспать» с этой мыслью, успокоиться, привыкнуть. Вы ничего не почувствуете. Поставят укол, и вы уснёте через четыре секунды, а когда проснётесь, всё будет уже кончено.
Мне сказали, что меня поставят в очередь на операцию. Очередь подойдёт только в начале октября. К этому сроку я должен приехать сюда, в больницу. А пока меня отпустят домой.
Представьте, как тяжело мне было всё это осознать, вместить. Я же чувствую себя практически здоровым. А тут получается, что я не только серьёзно болен, но и просто нахожусь на краю могилы. Какое-нибудь напряжение мышц или стресс – и меня уже будет не спасти. Ведь сосуды забиты настолько.

Разные чувства владели мной в этот период. От тоски до отрицания. Почему я должен верить показаниям чьих-то приборчиков больше, чем своим ощущениям? Может быть, эти их приборчики вообще цену на рыбу показывают, а не состояние моих сосудов. Вот возьму и не приеду на их операцию. Зачем она мне? Ведь я чувствую себя здоровым. Ведь всего год назад в Красноярске мы лезли в крутую гору по верёвке с узлами. И только потом узнал, что было много случаев, когда человек, ни на что не жаловавшийся до этого, просто падал замертво. Сидел, улыбался - почувствовал себя плохо – острый инфаркт – не спасли.

И один небольшой "лучик света" - хоть домой отпустят. Хоть два месяца побуду дома, с Алей. В храм схожу на исповедь, давно ведь не ходил. Наверное, подобные испытания даются людям. чтоб они просто вспомнили, что они христиане.

Я спрашивал – почему, как это со мной случилось. Говорили, что последствия инфекционных заболеваний. Последствия коронавируса. Он даёт осложнения и на сердце тоже. Как мне сказали, коронавирус дал всплеск сердечно-сосудистых заболеваний.

Только теперь я начал понемногу привыкать к тому, что меня ждёт. Операция, потом долгая реабилитация. Не поднимать ничего тяжёлого, стараться не переживать. И на работу не ходить. Как там Аля будет справляться без меня? Ведь у нас на работе было разделение труда. Что-то делал только я, что-то – только она. Кто-то при мне обмолвился, что после подобных операций уже можно «на группу подавать», то есть становиться инвалидом уже и юридически.

-А сколько будут заживать рёбра?
-Примерно полгода. Мышцы и кожа срастутся быстро, а рёбра – как при переломе.
Не буду уж описывать, как я лежал в больнице оставшиеся дни. Примерно также, как и все остальные. Жара, скука и вечный вопрос, а зачем же они сейчас меня тут держат, если всё уже известно. Скажу лишь, что провёл я в палатах в общей сложности больше трёх недель, почти месяц.

Теперь вот сижу и читаю книжку про диету и физические нагрузки. Правда, надо было читать это раньше. Но я ж не знал, что всё так плохо. Да и откуда было мне знать? Специальных исследований никто со мной не проводил. А все анализы были в основном хорошие. Кардиограммы – в норме, холестерин – тоже. Диспансеризацию нам проводят регулярно, но она ничего не выявляла.

Теперь вот я озаботился достижением идеального веса. Худеть я пробовал и раньше, но без особого успеха. Получалось у меня только не набирать вес дальше. Держался на уровне 100-101- 102 килограмма. Всё думал, что у меня кость широкая, а жира не так уж много. Думал, что физические нагрузки мне всё компенсируют. Я ж часто ходил в походы, ездил на велосипеде, занимался огородными работами. Но оказалось, что без серьёзных ограничений в еде всего этого мало. А теперь после почти месяца в больнице я вдруг почувствовал, что мне хватает больничной еды. Что у меня нет «голодного психоза», и я не провожаю завистливыми глазами каждый кусок колбасы, который съедает кто-то другой. Хотя, я боюсь, что всё это может и вернуться. Говорят, что на установление привычки, хоть вредной, хоть полезной, у среднего человека уходит двадцать один день. Установились ли у меня новые привычки в питании за то время, что я был в больницах?

Я не ем теперь солёностей-копчёностей, конфет, булочек и тортиков, обхожусь одним кусочком чёрного зернового хлеба. Каша, рыба, фрукты. Всего понемножку. Чай без сахара, творожок и кефир. И пью этого чаю теперь совсем мало. Жить захочешь – и не так раскорячишься. Я как-то прочитал, что еда – это довольно тяжёлый «наркотик». И это ведь справедливо, хоть и преувеличенно. Человек не на шутку зависит от привычной и вредной пищи. Колбаса, конфеты, пряники, у кого-то и пиво. Человеку недостаточно съесть один кусочек той же колбасы, хочется ещё и ещё. А без колбасы наступает «ломка». Раньше так было и у меня, не знаю, как будет сейчас. Но диета необходима не только чтоб легче перенести операцию, но и для всей дальнейшей жизни. Я понимаю, что её придётся соблюдать всю жизнь.

С физическими нагрузками правда не очень. Даже на велосипеде пока не езжу, боюсь. Зато регулярно гуляю. И стараюсь меньше есть вечером. Иногда обхожусь стаканом кефира. И вес стал снижаться. Теперь стало 93-94 килограмма. Результат, непредставимый ранее. Но до идеального ещё далеко, как до Луны. В книжке расчёт идеального веса был довольно трудным. Книжка-то американского автора. Там всё нужно переводить в футы, в дюймы. Но, наверное, хватит и привычной «формулы». Идеальный вес – это твой рост минус сто. Для меня получается 71 килограмм. Плюс десять – двадцать процентов на широкую кость. Итого 77-84 килограмма. Смогу ли приблизиться к этой цифре – не знаю. Теперь мне помогает, во-первых страх, а во-вторых то, что я смог достичь какого-то значимого результата. Сохранится ли это, когда страх уйдёт, а результатов придётся добиваться более значительными усилиями?

Ну, и конечно, надо изменить свой взгляд на мир. Надо смотреть на жизнь более позитивно. Именно это будет сделать труднее всего. Но об этом я ещё напишу отдельно.
Вот. Какая-то такая у меня теперь жизнь. Что будет дальше – посмотрим.